Поиск
  • Marina Akimova

Закатилась ли над миром скрипичная звезда


Так совпало, что в Большом зале консерватории с промежутком в какую-нибудь неделю выступили скрипачи с мировыми именами и карьерами. 25 января концерт Хачатуряна играл Неманья Радулович, а 3 февраля – Третий концерт Моцарта Томас Цетмайр. И если последний был вполне академичен и по внешнему виду, и по игре, то про первого этого не скажешь.

У Радуловича копна спутанных ведьминских волос, высоченные ботинки с заклепками, штаны в обтяжку. В таком виде он выходит на сцену Большого зала. Легендарные композиторы, среди которых вторым от сцены Бах в парике, глядят на это с портретов. На сцене сидит оркестр, где все мужчины во фраках. Трудно себе представить среди этого всего более неуместный «прикид». Появление солиста на сцене вместе с прикидом настроило скорее на иронический лад, но какова же была неожиданность, когда оказалось, что это совершенно настоящий, высококлассный скрипач, и если внешний облик может и покоробить непривычный глаз, то слушать его можно мало того что без опаски, но и со все возрастающим удовольствием.

Концерт Хачатуряна прозвучал так, как будто в рукописи ещё чернила не обсохли и никто ещё не знает, как надо его играть. Произведение, в котором фольклорная прямота воздействия подвергнута эстетической возгонке, но которое при этом остается полным какой-то первичной, первобытной энергии, бьющей как будто от самой земли. Произведение-фонтан. При этом скрипка звучит у Радуловича вовсе не по-фольклорному, это – не могу не употребить ещё раз это слово – настоящий скрипичный звук очень дорогой выделки, и легкий, и плотный одновременно, далеко летящий звук, напоминающий по окраске молодое меццо-сопрано, например, Фредерики фон Штаде. Концерту Хачатуряна этот звук подходил как нельзя лучше - с грудными тёплыми нотами, с серебристым деташе в верхах, с филировками подкупающей естественности, когда нота мягко гаснет будто сама собою и улетает в воздух, как ангел.

Пожалуй, красивей всего была все же кантилена – несмотря на то, что это не было классическим льющимся бельканто, это скорее «говорение на скрипке», свободное по фразировке, с изящным чередованием «белых» и вибрированных нот. Это чередование странным образом не возбуждало никакого внутреннего профессионального протеста – наоборот, это было как тонкая игра напряжений и разрядок, когда слушатель не знает, какова будет следующая нота, и от этого слушает с жадным вниманием, лакомясь все новыми и новыми событиями во фразировке. Всё это было заразительно: Радулович из тех музыкантов, кто как бы забирает весь зал в свой круг, а это безошибочный признак выдающейся одаренности. В танцевальном финале едва можно было усидеть на месте.

В целом это очень интересный пример того, когда академическое «надо», носящее все признаки классической скрипичной выучки, сплавлено воедино с очень неакадемическим, склонным к отрыву личным «хочу». В отличие от других артистов, работающих близко к стыку жанров, Радулович явно черпает вдохновение в народной музыке (оттого ему так идет концерт Хачатуряна). Сплав получается оригинальной рецептуры и узнаваемой красоты, свойственной только ему. О классической скрипичной выучке – это не пустые слова: например, по переходам Радуловича можно учить студентов. Казалось бы, это само собой разумеется, если речь об играющем на сцене скрипаче, но, во-первых, опыт показывает, что далеко не само собой, а во-вторых, надо слышать, насколько красиво это может быть: школьническое «один палец едет, второй падает сверху» превращается в нечто вокальное, соединяющее ноты, полное не технологического, а музыкального значения.

По реакции зала и по тому, как много людей принесли потом в артистическую на подпись только что вышедший диск, было ясно, что у него есть в Москве своя публика. Большой зал был полон, хлопали очень тепло и получили бис. Радулович сыграл парафраз на каприсы Паганини (5 и 24) авторства сербского композитора Александра Седлара. Сыграл очень эффектно, с практически стопроцентным попаданием на все ноты, на которые надо было попасть, и с дерзостью, заставившей помечтать о временах, когда романтизм был ещё молод и живой Шуберт писал о живом Паганини.

По сравнению с игрой Радуловича, во многом неожиданной, исполнительство маститого Томаса Цетмайера скорее можно описать как очень качественное воплощение ожиданного. Что ж, это тоже достойно, и это весьма распространенный, даже преобладающий вид музицирования на мировых концертных площадках. Заметная часть публики именно это и любит и больше ничего не хочет, и, конечно, имеет на это право. Некоторым исполнителям всё же удается, оставаясь в рамках ожиданного, освежить происходящее своей выдающейся энергией и музыкальностью, когда произведение как будто молодеет на двести лет. Но даже если этого не происходит, это ещё не значит, что слушать нечего.

Все три своих самых знаменитых скрипичных концерта Моцарт написал в одну осень, «залпом». Ему тогда было девятнадцать лет, он был, скорее всего, влюблен, и в музыке это слышно. Она брызжет юношеской жизнерадостностью, но при этом ей очень идет академизм, понятый в лучшем смысле слова: тщательность, гармоничность, эмоциональная уравновешенность. От этого становится заметнее, насколько эта музыка – европейская по своей сути, насколько она, образно выражаясь, пахнет давней культурой. И не только культурой мысли, но и просто хорошим кофе, ясным днем, натертым паркетом с янтарным блеском, по которому скользит тросточка юного щеголя. Всё это солист и воплотил в лучшем виде, разве только иногда с некоторыми перехлестами по части вибрации и атаки в началах нот. За исключением этих случайностей – практически образцовый Моцарт, со всем тем удовольствием, которое может доставить его музыка в её чувственной красоте и мелодической щедрости, упоительно бесконечной. Академизм не умер, даже подвергаемый со всех сторон атакам - то со стороны аутентистов, то экстремистов, таких как Копачинская, игравшая как-то тот же самый Третий концерт как будто смычком ярмарочного скрипача: дико, но весело. Цетмайера тоже принимали тепло, со студенческого второго амфитеатра доносились крики «браво», и он тоже сыграл бис: довольно объемную сольную сонату немецкого композитора ХХ века Циммермана.

В обоих концертах скрипачам аккомпанировал ГАСО им. Светланова, оставивший двойственные впечатления. С одной стороны, госоркестр играет очень прилично, стройно, аккуратно, в нем не киксуют медные, в нем редко есть к чему придраться, с другой стороны он существует как будто сам по себе, независимо ни от солиста, ни даже в какой-то степени от дирижера. Уж как Радулович ни показывал, что хочет вместе с кем-то сыграть переклички, как ни пытался коммуницировать с оркестром и взглядами, и жестами, и всем собой – порой буквально поворачиваясь спиной к залу – оркестр сурово игнорировал эти заигрывания и работал свою работу, не поднимая глаз от партий. В том же концерте, где играл Радулович, в программе были ещё две оркестровые пьесы Лядова («Волшебное озеро» и «Кикимора») и сюита «Жар-птица» Стравинского, под управлением Андрея Борейко. Озадачил какой-то неполный ответ оркестра на дирижерский жест, а жест у Борейко образный и вразумительный: странно видеть, когда замах, образно выражаясь, на рубль, а эмоциональный выход от оркестра на двугривенный. Владычество над коллективом дирижера, чьим почерком была дрессировка музыкантов, кончилось уже скоро как десять лет, а коллектив, такое ощущение, до сих пор как будто боится играть.

photo courtesy by Milan Djakov/DG

В концерте с Цетмайером, кроме Моцарта, прозвучала ещё Девятая симфония Шуберта под управлением того же Цетмайера. Она тоже носила признаки некоторой недоделанности: при великолепной игре солистов групп, особенно первого гобоя, были странности в балансе, когда недостаточно выведены верхние голоса (в том числе и первые скрипки) и уйма деталей теряется в средних слоях партитуры. Особенно жалко было этих деталей в гениальной второй части: всех этих теплых виолончельных подголосков, крошечных фанфарок то там, то сям, которых, если знаешь музыку, то ждешь, как любимых друзей – и не дожидаешься: едва различимые, они вязнут где-то в оркестровых недрах на пути к слушателю. Нельзя тут не вспомнить Musica aeterna и её дирижера, у которых слышно всё и всегда: я пишу это не для того, чтобы похвалить их лишний раз, а чтобы указать, что это возможно и в акустике БЗК. Симфония Шуберта написана так, что движение в ней по большей части равномерно-прямолинейное, смены темпа редки, и даже при отстраненности оркестра от дирижера всё было почти всё время благополучно по части ансамбля, но как только дирижеру хотелось что-то изменить - хотя бы сделать закругление в конце раздела - то становилось видно, как велика сила инерции: точно тяжело груженый поезд, оркестр реагировал замедленно и нехотя. В целом хочется пожелать госоркестру быть повеселее, если только это возможно под грузом моральной ответственности.

Закатилась ли над миром скрипичная звезда? Уже давно в воздухе носится мысль, что золотой век скрипки – в прошлом. Как знать, ведь большинство ныне живущих не слышали вживую легендарных скрипачей в пору их расцвета. Однако и в 2020 году возможны открытия и впечатляющие исполнения.

Просмотров: 28

Недавние посты

Смотреть все

Вопрос смысла-2

Человек с незнакомым мне ФИО написал нечто в Коммерсанте на тему оперы и режоперы. Лента фб, насколько я успела увидеть, полна благородного возмущения, автора клеймят за обывательский взгляд. Даже как

СВЯЖИТЕСЬ С НАМИ
  • Grey Vkontakte Icon
  • Grey Twitter Icon
  • Grey Instagram Icon
  • Grey Facebook Icon

© 2023 Новый фронтмен. Сайт создан на Wix.com